Рефлекс

Не «поймал себя на мысли». Хотя поймал. Но мысль эта старая, я её ловлю с тех пор, как себя помню, а она всё ускользает, потому что я сам её отпускаю.

Вчера верстал полосу. Обычная внутренняя полоса, ничего сакрального. Материал достался такой, будто его готовили люди, которые о вёрстке не думали ни секунды. Им бы в голову не пришло, что заголовок куда-то должен влезть. Что у текста есть объём, а у объёма — границы, и всё это надо как-то поженить, чтобы читателя глаза не кровоточили от этой красоты.

И ладно бы просто объём. Подзаг с пятнадцатибуквенным словом — колонка узкая, переносы в заголовках не ставим. Пятнадцать букв в колонку не влезают. Совсем. Никак. И тут дилемма: либо делать из букв худых Буратин — поджимать, сплющивать, ставить горизонтальный масштаб на восемьдесят два процента и надеяться, что никто не заметит, — либо звонить, менять слово, объяснять, что слово хорошее, но в колонку не лезет… Раньше, может, и лезло. Или раньше колонки были шире, или мы были моложе.

Короче. Я это поженил. Тут топтал, там растопыривал, упихивал. Слово оставил — не люблю тревожить руководство по пустякам. Двигал фотографии, складывал пазл, подгонял строчки. Искал гармонию там, где её с самого начала не предполагалось. Просидел два с половиной часа вместо сорока минут. Ногой не делал. Делал руками, глазами и той частью головы, которая отвечает сразу за чувство прекрасного и за производственную необходимость.

Когда файл утек в облако и оставалось проинформировать об этом в чатике, рука сама потянулась дописать: «сорян, вот так получилось».

За что?

Вот тут я и остановился. Потому что ответа нет. Есть рефлекс.

Я извиняюсь заранее. Всегда. За то, что сделал. За то, что сделал не идеально. За то, что сделал идеально, но вдруг кто-то считает иначе. За то, что не сделал вовсе. За то, что сделал бы, но не успел. За то, что вообще занимаю место в этом моменте, в этом разговоре, в этом мире.

Я — как человек, который заходит в лифт и говорит «извините» ещё до того, как наступил кому-то на ногу. Наступит, может, через этаж. А может, и не наступит. Но «извините» уже сказано. Авансом.

Откуда это? Не знаю. И не хочу придумывать. Скажешь «воспитание» — соврёшь, скажешь «характер» — тоже соврёшь. Просто так вышло. Может, оттого, что любой результат есть компромисс, а компромисс стыдно предъявлять как победу. Я старался, но не уверен. Я старался, но материал был так себе. Я старался, но Буратины всё равно слишком худые, а полоса всё равно кривая. Извините.

А полоса-то нормальная. Я утром открыл её ещё раз, посмотрел и увидел: вот здесь хорошо, тут изловчился, а здесь не сдался и довёл до конца. Никто не заметит. Никто не скажет «спасибо, что не бросил на половине» и не спросит, почему буквы такие худые. Газета живёт неделю, потом в неё заворачивают рыбу — или что там теперь заворачивают, когда рыбу продают уже фасованную в вакуумной упаковке.

И всё равно хотелось извиниться.

А потом стало смешно. И немного грустно. Мы смешные. Просим прощения за то, за что нас никто не судит. Судим себя сами и тащим повинную вперёд приговора. Как будто мир — это строгая мама, а мы — пятилетние, которые всё ещё надеются: если извиниться заранее, не отругают.

Не отругают. И не похвалят. Возьмут полосу и отправят в типу.

Надо бы что-то с этим делать. Хотя бы иногда досылать без «сорян». Хотя бы раз в месяц — просто «готово». И смотреть, что будет.

Будет ничего. И это, пожалуй, самое непривычное.